Антикурение фразы

Любины пальцы просто не успевали за мыслью. Нужно сегодня же закончить и отправить Владимиру Федоровичу. Интересно, что он скажет? Обычно Любе бывало немного неловко, когда она посылала редактору плоды своих трудов, но сейчас она чувствовала себя как школьная отличница, уверенная, что безупречным выполнением домашнего задания порадует строгого учителя. Она выполнит все его инструкции. Золушка поймет, что честность и верность долгу дороже любого золота. А она-то, наивная, думала, что ее проблемы могут решить только деньги!


Стас привез больного в реанимацию и нарвался на проверяющего. Пожилой профессор с кафедры общей хирургии, венцом деятельности которого была обычная холецистэктомия[7], недавно получил должность заместителя главного врача по какой-то там работе и теперь донимал всех разнообразными проверками.

Ругнувшись про себя, Грабовский определил больного на койке, дал сестрам инструкции и морально приготовился к экзекуции.

– Почему у вас не работает мешок Амбу[8]? – грозно спросил профессор.

Ясное дело, пользуясь отсутствием в отделении дежурного врача, он все тут облазил и нашел множество недочетов.

– Ах Амбу! – Стас попытался прикинуться дурачком. – Мы его порвали, когда больного реанимировали. Сразу написали рапорт, но пока нового мешка нам не дали. Впрочем, это не страшно. У нас есть второй, да и этот работает, если клапан пальцами затыкать в нужный момент.

– По инструкции должно быть два мешка. С одним вы идете на вызовы по больнице, а второй постоянно должен находиться в отделении.

Грабовский покаянно кивнул, признавая правоту профессора. Глупо указывать ему на то очевидное обстоятельство, что второго мешка Стас не родит.

– В реанимации у нас всегда есть свободные аппараты ИВЛ, так что амбушка мало когда нужна. Если возникает потребность в вентиляции, мы сразу трубим и на аппарат.

Проверяющий горестно покачал головой:

– Молодой человек, молодой человек! У нас была анестезиолог, так иногда всю операцию мешком дышала. Руками-то надежней, мягче будет!

«Особенно если ты такой идиот, что не можешь подобрать правильный режим аппарата», – мрачно подумал Стас. Оказывается, он не должен был принимать смену без двух рабочих мешков. Без работающего кардиомонитора, который последние три месяца обещают починить. Без запаса кровезаменителей. Судя по тому, как исправно администрация снабжала реанимационное отделение, предыдущий дежурный врач обречен был сидеть на работе вечно.

Поругав Стаса за халатность, профессор двинулся прямиком к шкафчику с противочумными костюмами. Этот шкафчик был укомплектован в незапамятные времена, еще, наверное, до войны, и с тех пор туда никто не заглядывал. Шкафчик обходили стороной, словно там таились не средства защиты, а сама чумная бактерия. Стасу даже стало интересно: что же там лежит?

Профессор извлек на свет божий связку респираторов, ворох пожелтевших от старости льняных халатов и горку кирзовых сапог. Последними из шкафчика выпали древние кеды фабрики «Красный треугольник», у Стаса были такие в детстве для уроков физкультуры.

– Что это?

– А? – В голове Стаса уже зарождался план, как они с психиатром Ванькой Анциферовым ночью, в час затишья, наденут противочумные костюмы и пойдут пугать девчонок из приемного отделения.

– Я спрашиваю, что это такое? – Профессор взял кеды за шнурки и потряс ими перед носом Грабовского. – Зачем они здесь?

– Наверное, чтобы врач мог быстрее убежать из очага поражения? – Стас улыбнулся.

– Молодой человек, вы вообще знакомы с приказом об особо опасных инфекциях? Разве вы не знаете, что доктор, заподозрив холеру, чуму или геморрагическую лихорадку, не имеет права покидать помещение, где находится больной?

«Вот и здорово! На следующем дежурстве, как заступлю, сразу же заподозрю у кого-нибудь чуму. В строгом соответствии с приказом запремся до утра в реанимации: никого не впускать, никого не выпускать. А если в приемное дернут или еще куда-нибудь – извините, не можем покинуть очаг поражения! Устроим небольшой пир во время чумы, а когда особо опасная инфекция не подтвердится – извините, я не виноват. Проявлял бдительность».

– Да просто кто-то их здесь спрятал сто лет назад, – сказал он миролюбиво. – У нас раньше много было докторов, которые спортом занимались.

– Так вот как вы следите за порядком в отделении!

Бессмысленно было напоминать профессору, что Стас не заведующий реанимацией, не материально ответственное лицо и даже не эпидемиолог, поэтому не имеет ни малейшего отношения к противочумной укладке. Ясно же, проверяющим движет не стремление понять, чего не хватает отделению для безупречной работы, а желание поглумиться над бедным доктором.

Стас в тоске огляделся и заметил, что на пороге стоит по-уличному одетая Зоя Ивановна и машет ему рукой.

– Простите. – Грабовский устремился к ней, как верблюд к оазису. – Слушаю вас, Зоя Ивановна.

– Здравствуйте, Павел Николаевич! – сказала она профессору. – Все проверяете? Ну-ну! Бог в помощь.

– Не понимаю вашего сарказма, Зоя Ивановна. У вас в отделении тоже не все благополучно с санэпидрежимом. Доктора плохо знают приказы, но что с них требовать, если заведующая не стесняется демонстрировать свое вопиющее невежество в вопросах эпидемиологии перед всем врачебным составом!

Стас ухмыльнулся. Не так давно администрация пригласила видного инфекциониста прочесть лекцию докторам, чтобы те лучше диагностировали инфекционные заболевания.

Лектор зануднейшим образом описывал симптомы разных болезней, а потом перешел к методике сбора эпиданамнеза[9]. Целых двадцать минут Зоя честно пыталась конспектировать, а потом задремала. Сидела она в первом ряду, и лектор, естественно, обиделся:

– Многие врачи, особенно хирурги, пренебрегают сбором анамнеза, – сказал он. – Однако такие на первый взгляд формальные вопросы, как то, куда выезжал пациент в последние полгода, могут быть ключевыми в диагностике заболевания. Ведь многие инфекции эндемичны, то есть встречаются в каком-то определенном регионе. Например, малярия, многие паразиты. Очень важно привязать инфекцию к местности. Вот вы, Зоя Ивановна... Зоя Ивановна! Скажите нам, как привязать инфекцию к местности?

– А? – Зоя встала, проморгалась. – Очень просто! Пошел, например, больной дизентерией в поле, сел под кустик, вот и привязал инфекцию к местности.

– Стас, возьми ключи от моего кабинета. – Зоя демонстративно отвернулась от проверяющего. – Будет время, сходи, мы тебе там обед оставили.

– Обед? – поразился Грабовский.

– Конечно, не я готовила. – Зоя поспешила развеять его изумление. – Люба заходила.

Люба заходила! Она была здесь, а он ее не увидел! Что же сердце не подсказало ему зайти к Зое Ивановне, ведь обычно он навещает ее кабинет по сто раз на дню?! Почему он не почувствовал, что она близко? Да, он целый день провел в операционной, но что с того? Всегда можно, если наркоз идет стабильно, поручить больного анестезистке и отлучиться на десять минут. Ему бы хватило.

А вдруг она тоже хотела видеть его? Вдруг ради него и приходила?

Стас тут же отогнал эту смехотворную мысль. Просто она хорошая женщина и хотела сделать приятное подруге. А он случайно попал под раздачу...

Выпроводив назойливого проверяющего, Грабовский поднялся в Зоин кабинет. Там его ждали фаршированные перцы в пластиковом контейнере с голубой крышкой, несколько кусков румяного аппетитного пирога и вазочка с печеньем.

Стас вздохнул: что ему перцы, если рядом нет самой Любы? Но принялся за еду.

Глотая пирог, он воображал, что находится не в тоскливом больничном кабинете, а в теплой уютной кухне.

Глава 5

Стас переживал свое приключение очень остро. Стоило закрыть глаза, перед ним возникала Люба. Губы до сих пор ощущали вкус ее поцелуев. Работая в операционной, он думал не столько о пациенте, сколько о том, как выспросить у Зои Любин телефон. Он страстно ругал себя за то, что не сделал этого в беседке, а потом проморгал Любин приезд. Однажды у него мелькнула совсем дикая мысль – зайти в ординаторскую якобы перекурить, а на самом деле покопаться в Зоином мобильнике. Это, конечно, было неприемлемо. Но что-то же делать нужно, причем немедленно, иначе Люба решит, что в тот вечер ему просто хотелось развлечься.

А тут еще Варя! Стас многое бы отдал, чтобы не видеть ее хотя бы несколько дней! Возможно, он соскучился бы по ней и понял, как глупо увлекся женщиной, о которой не знал абсолютно ничего, но сейчас Варя его просто бесила. Почему-то ее застенчивость, ее скромная улыбка и чистый взгляд – именно то, что всегда привлекало его в ней, – казались теперь фальшивыми. Неужели потому, что Варя сохраняла вид и повадки приличной девочки, хотя много раз занималась со Стасом любовью и он не был у нее первым?

А еще он продолжал сердиться, что Варя тогда к нему не приехала. Если бы она ждала его с операции, переживая, как он там дает сложный наркоз, он бы, конечно, не поехал с Зоей на день рождения. И забыл бы Любу, радуясь, что у него такая преданная девушка.

Варя же не чувствовала его настроения. Даже когда он неубедительно отказался поехать с ней в бабушкину квартиру, она ничего не заподозрила.

«Неужели она не подумала, что я... ладно, не влюбился в другую, но хотя бы обиделся, что она не приехала меня поддержать? – зло думал Стас. – Уверена, что я теперь никуда от нее не денусь? Впрочем, ход ее мыслей понятен. Она считает меня парнем амбициозным, с запросами и знает, что она – ключ к моему успеху, что в ней сосредоточено слишком много жизненно важного для меня. Но как же не хочется жить с человеком, который знает, что я буду делать, а чего не буду!»

Он злился, а потом испытывал муки совести, ведь Варя не сделала ничего такого, за что ее можно было бы осуждать. Стас понимал, что катит на нее бочку только потому, что ему понравилась другая женщина.

И хоть страшно не хотелось признаваться себе, он понимал также, что больше всего Варя раздражает его именно своим безупречным поведением, тем, что не дала ему ни единого повода для разрыва. И не то чтобы он мечтал ее бросить, но должна же у человека быть какая-то страховка...

Он заглянул в комнату отдыха. Там собралось все молодое поколение, пришли аспиранты даже с соседних кафедр. Темой бурного обсуждения была полугодовая стажировка в Англии.

Поздоровавшись, Стас налил себе чайку и пристроился у широкого подоконника. Участвовать в дискуссии он не собирался, потому что был самым вероятным кандидатом на стажировку. Из аспирантов он лучше всех знал языки: английский – отлично и средненько – немецкий, на котором издавалось довольно много медицинской литературы. Академию он окончил с золотой медалью, в аспирантуре тоже по всем предметам получал «отлично», да и публикаций у него было больше, чем у других аспирантов. Его постоянно ставили в пример, но это не имело бы решающего значения, если бы не Варин папа. Он открытым текстом обещал, что поедет Стас. «Я мог бы отправить дочку, – говорил он, хитро улыбаясь, – но лучше вкладываться в того, кто будет основным добытчиком в семье».

Грабовский прекрасно понимал не слишком завуалированные намеки на то, что путь в Англию лежит через Дворец бракосочетаний. Понимал и то, что на стажировке не только посмотрит страну, но и получит бесценные знания...

И все-таки он продолжал тянуть с предложением. В конце концов, официально еще ничего не решено. Неизвестно, выделят ли место вообще... Но теперь, когда о стажировке знал каждый аспирант, стало ясно: она состоится. Если он хочет туда попасть, жениться следует с быстротой молнии.

«Да куда я денусь... Вот только увижу еще разочек Любу, пойму, что не о чем там с ума сходить, и женюсь».

Он решительно зашагал к кабинету начальницы. Сегодня он угодил ей: великолепно провел операционный день, состоявший из пяти маленьких операций, а ведь это намного труднее, чем одна большая. Помимо наркоза нужно еще следить, чтобы пациенты сменяли друг друга на операционном столе без задержек. Да и накануне надо посмотреть не одного, а пятерых больных и ничего не перепутать.

Зоя подписывала истории болезни.

– Заходи, – сказала она приветливо. – Вот чего только люди не понапишут... Надо же, диагноз: грыжа, склонная к ущемлению. Не маразм ли?

– Маразм. – Чтобы задобрить начальницу, Стас готов был согласиться с чем угодно.

– Склонная к ущемлению. Все равно что сказать: женщина, склонная к блядству. Или она продается мужикам, или нет, и грыжа тоже ущемилась или нет. А к чему уж там она склонна, это ее личное дело. Чаю хочешь?

– Спасибо, Зоя Ивановна, только что попил. А я хотел спросить...

Тут дверь открылась, и вошел Максимов. При нем, конечно, разговаривать было невозможно. «Принесло же урода», – зло подумал Стас.

Он отступил, но не сдался. Взяв методичку, устроился в нише возле сестринского поста. Подождет, пока профессор свалит, а это произойдет скоро. Никто не в состоянии выносить его дольше получаса, и Зоя Ивановна тем более.

Но прошло двадцать минут, а Максимов не показывался.

Стас изучил все стандарты экстренной хирургической помощи и перешел к отравлениям. Пациенты начали коситься на него недружелюбно – диван в нише предназначался для отдыха больных, но в присутствии Стаса им было неловко перемывать косточки своим лечащим докторам.

И вдруг в конце коридора показался знакомый силуэт... Люба!

Стас вскочил с дивана не веря своим глазам. Неужели она пришла к нему? Он сделал шаг навстречу, уже зная, что скажет ей: «Сегодня вы еще красивее, чем при нашей последней встрече, хотя тогда я думал, что красивее быть невозможно». Почему при виде Любы ему в голову приходят пошлые комплименты, Стас не знал. Но черт побери, в черных брючках и простой белой блузке она действительно выглядела невозможно красивой!

– Здравствуйте, Люба! – бросился он к ней.

– Здравствуйте, – сказала она вежливо, но не остановилась. Равнодушно улыбнулась и скрылась за дверью Зоиного кабинета.

Стас вышел на улицу и закурил. Подумав, углубился в больничный садик и устроился возле скульптуры медсестры. Скульптура, созданная неведомым художником в эпоху торжества социализма, имела совершенно неактуальные пропорции и выглядела чрезвычайно заброшенной. Кое-где из нее торчали ржавые прутья арматуры, а краска-серебрянка давно потускнела и облупилась. Скульптуру целомудренно прикрывал куст сирени, и Стас, присев на корточки, спрятался за его ветками. Меньше всего на свете ему хотелось бы сейчас кого-то видеть. Люба больно ранила его самолюбие, сделав вид, что они незнакомы.

Конечно, куда ему! Несмотря на переполнявшие его чувства, Стас видел несомненные признаки того, что Люба состоятельная женщина. Ее спокойное отношение к норковой накидке, которая долгое время провалялась на полу беседки, говорило о том, что она куплена не на последние деньги. И что он, молодой нищий обормот, для такой светской львицы? С ним можно поиграть в страсть, если на улице теплый летний вечер. А если вдруг этот обормот что-то о себе вообразит, у нас достаточно воспитания и такта, чтобы поставить его на место одной вежливой улыбкой.

А может, она вообще замужем! Скорее всего. Откуда иначе у нее деньги, ведь на бизнес-леди она совершенно не похожа.

Стас закурил новую сигарету. Мечты никогда не сбываются. Пора бы знать. И хватит уже жить рабом своих желаний. Пора остепениться и понять, что человеку нужно для счастья не бессмысленное томление духа, а надежная и верная жена одного с ним круга. Все эти Любы и свидания в беседках не больше чем последние судороги духа перед утратой свободы.

Нет, это просто смешно. И правильно он получил от Любы щелчок по носу. «Здравствуйте!» Стас скосил глаза и изобразил жуткую улыбку: мол, кто вы такой, молодой человек? Как вы вообще могли подумать, будто я приняла всерьез ваши приставания? Где я и где вы!

Вот и хорошо. Теперь он свободен.

Стас пошел в общежитие, там принял душ и побрился. По дороге к Вариному дому купил скромный букет и бутылку вина. На душе было не слишком радостно, но предложение делают один раз в жизни. По крайней мере хочется в это верить.

Варя мыла окно. Стас с улицы заметил ее легкий силуэт.

– «Эта женщина в окне... в платье розового цвета... утверждает, что в разлуке невозможно жить без слез...» – пропел он строчку из песни Окуджавы и помахал Варе.

Она опустилась на корточки.

– Привет! – Варя жила на втором этаже, можно было даже не кричать. – Ты не говорил, что придешь.

– А вот пришел.

– Хорошо. – Махнув ему рукой, она спрыгнула с окошка в комнату – открывать дверь.

Она выглядела весьма сексапильно в обтягивающих штанах по колено. И легкая косынка, под которую Варя убрала волосы, очень шла ей.

– В таком виде... – войдя, он первым делом обнял ее, – выставлять себя на виду всего двора... Я ревную.

Варя отстранилась:

– Нет, не трогай меня. Я вся пыльная.

– Ничего страшного. Дай-ка мне какие-нибудь спортивные брюки и майку, я помогу тебе.

– Правда? Вот здорово! И что ты будешь делать?

– Подержу тебя, чтоб из окна не выпала.

Стас обнял ее крепко, уверенно устроил ладони на попе. Это родное, до каждой клеточки знакомое тело...

Дурачась, Варя дала ему собственные невообразимо лиловые штаны и голубую майку со стразами. Они быстро справились с окнами, потом Стас повесил занавески. Обоим работалось весело, легко, и Грабовский подумал, что и жить они будут так же.

– Варь, а ты за меня выйдешь? – спросил он, спрыгивая со стремянки.

Она кокетливо улыбнулась и промолчала.

– Я серьезно спрашиваю.

Он сложил стремянку и, с трудом развернув ее в узком пространстве коридора, убрал в кладовку.

– Что это ты вдруг? – засмеялась Варя.

– Почему – вдруг? Мне казалось, это само собой разумеется. Ты же давно знаешь, что я хочу на тебе жениться.

– Я телепат, по-твоему?

– Ладно тебе! Все ты прекрасно знала.

– А вот и нет! – Она показала ему язык и убежала в ванную.

Ее не было довольно долго, но ожидание того стоило. Варя накрасилась ярче обычного, распустила волосы и надела мини-платье с высокой талией.

– Ух, какая ты красивая!

Стас сидел на диване, Варя решительно залезла к нему на руки и уверенно взяла за плечи.

– И почему же, позвольте осведомиться, вы хотите жениться на мне? – спросила она сурово.

Грабовский улыбнулся:

– Потому что люблю.

– Это ты-то?

– Это я-то.

– Ну что же... Давай поженимся.

Они поцеловались.

Потом пришли Варины родители, и Грабовский был представлен в новом качестве официального жениха. Как обычно, долго пили чай, но сегодня эти посиделки были приятны Стасу, он был счастлив – как человек, сделавший что-то хорошее и правильное.

О Любе он больше не думал.

Глава 6

После разговора в Зоином кабинете профессор Максимов проводил Любу до метро и попросил телефон.

Будучи на этот раз в линзах, она смогла наконец разглядеть своего пылкого поклонника и осталась разочарована. Поверить, что этот тусклый мужчина с мрачным взглядом непризнанного гения так весело и напористо приставал к ней в беседке, оказалось очень сложно, даже с поправкой на волшебные свойства алкоголя.

Нет, Борис Владиславович решительно не вызвал у нее душевного трепета. Хорошего роста, он был слишком худым и узкоплечим, чтобы назвать его фигуру привлекательной. Лицо его тоже не понравилось Любе. К тому же он носил усы, что в былые, изобильные поклонниками, времена автоматически исключило бы Максимова из списка ее ухажеров.

Люба терпеть не могла усатых, все они априори казались ей ограниченными и самодовольными.

«Но даже если я ошибаюсь насчет усов, все остальное тоже не говорит в его пользу, – мрачно думала она, наблюдая, как Максимов манерно отпивает из чашки. – Глаза как пуговицы от штанов, а уж губы... Толстые, красные, брр... И куда он дел свой подбородок? Неужели я с ним целовалась, и мне это нравилось?

И голос... Черт его знает, тогда он говорил шепотом. Попросить его, что ли, пошептать?»

Зоя предупредила ее, что они с Максимовым терпеть не могут друг друга. Зачем он поехал к Розенбергам, до сих пор оставалось загадкой. Скорее всего хотел подлизаться к Зоиным друзьям, среди которых были очень высокопоставленные люди.

В общем, сказала Зоя, в ее кабинете Максимов будет вести себя особенно высокомерно. Но, даже сделав на это поправку, Люба не могла назвать манеры потенциального жениха располагающими.

Он обращался к женщинам с убийственной снисходительностью, тем более странной, что она не имела под собой никакой почвы.

И провожал ее Максимов так, будто выполнял нудную и бессмысленную повинность. Мол, понятно, что провожать девушку – это полный идиотизм, но раз уж вы без этого не можете, то получите-распишитесь!

Может быть, им нужно просто встретиться в другой обстановке? В темноте? Борис поцелует ее, и чары вернутся?

Но ведь она рассматривает его в качестве кандидата в мужья – размениваться на короткие романы в тридцать лет уже нет времени. И если все получится, ей придется вести семейную жизнь в темноте и без очков.

И все-таки Люба дала ему свой телефон. Стерпится – слюбится, подумала она, вернувшись в пустую квартиру. Вот станет она профессорской женой, и все девчонки будут ей завидовать, а не жалеть злорадно, как сейчас. Максимова этого, судя по всему, женщины не рвут на части, хоть он и пытается строить из себя мачо. Поэтому он скорее всего захочет на ней жениться...

Господи, как это грустно, когда в твоем кошельке женской привлекательности остается так мало валюты, что приходится брать бракованный или просроченный товар!

Люба подошла к большому, в полный рост, зеркалу в коридоре. Оно отразило очень интересную девушку с крупной, но подтянутой фигурой. Плоский живот, красивые очертания бедер, стройные икры и лодыжки. Высокая грудь. Длинная шея безо всяких морщин. Да и лицо очень даже очень. Максимум, лет на двадцать пять.

– Слушай, может быть, ты мне врешь? – строго спросила Люба у зеркала. – Отражаешь такую цыпочку, а на самом деле я горбатая старушка? Иначе почему на меня западают только отстойные мужики? А?

Тут Люба лукавила. В юности у нее были ухажеры, но она, что называется, пробросалась. Один казался ей не слишком симпатичным, другой – не слишком умным, третий просто раздражал. Ей хотелось сказки, чуда, может быть, трагических препятствий на пути к счастью. Избранник должен был преобразить всю ее жизнь! А то что это – погуляли, переспали, залетели, поженились... Такой скучный сценарий не для нее. «Что ж, нет так нет», – сказала жизнь и поручила ей роль одинокой неприкаянной бабы.

Лет в двадцать шесть Люба, очнувшись от грез, обнаружила, что все мужчины вокруг нее безнадежно женаты, и непонятно, где искать новых поклонников. Идти в службу знакомств она стеснялась, в клубы – боялась.

Иногда подруги знакомили ее со своими непристроенными родственниками, но Люба, даже держа в уме ошибки юности и твердо решив видеть теперь в людях только хорошее, не могла воспринимать серьезно этих заплесневелых холостяков.

– Можно подумать, я великий физиономист, как его там... Чезаре Ломброзо, – сказала Люба своему отражению. – Максимов не виноват, что у него такое лицо. Нужно с ним пообщаться поплотнее, и окажется, что не так уж он и плох.

Он позвонил через три дня, что показалось Любе дурным знаком. «Выдерживает паузу, цену себе набивает, – решила она. – Если бы я действительно ему нравилась, позвонил бы сразу. Ладно, не будем раньше времени впадать в паранойю, он занятой человек, хирург. У Зои иногда после работы нет сил «здрасьте» сказать, не то что вести романтические разговоры».

Назначили свидание в центре, возле метро «Чернышевская», и Люба отметила – место выбрано из-за того, что Максимов работает неподалеку.

Но гордо потребовать: «Нет, приезжайте ко мне на "Озерки"», – у Любы не хватило духу. Приглашение домой означало приглашение в постель, а об этом ей думать не хотелось.

Максимов, несмотря на лето, явился на свидание в черном костюме. Люба, не рассчитавшая время и приехавшая раньше, наблюдала из галантерейного магазина напротив, как он стоит возле цветочного киоска и раздраженно смотрит на часы.

Хоть бы купил мне букетик по случаю! Раз уж все равно стоит возле киоска. Вдруг Борис Владиславович полез в карман. Неужели? Сердце Любы замерло в радостном предвкушении, но профессор всего лишь достал сигареты. Кажется, он не сторонник милых пустяков.

Тяжело вздохнув, она вышла из укрытия.

– Здравствуйте, Борис Владиславович!

– Здравствуйте, Люба! – Выкинуть сигарету при ее появлении он даже не подумал. И перейти на ты не предложил.

Он, конечно, старше ее лет на пятнадцать, но разве это повод называть его по имени-отчеству?

Возникла неловкая пауза. Впрочем, неловкой она была только для Любы, Максимов спокойно курил. Даже не спросил, мешает ли ей дым.

– Куда мы пойдем? – спросила Люба оживленно.

– Давайте прогуляемся? Погода прекрасная.

Они не спеша направились в Таврический сад.

Любе после ее района новостроек приятно было пройтись по центру, увидеть оштукатуренные дома с колоннами и лепниной, высокие окна – это напомнило ей студенческие времена. Последние годы она редко бывала в центре. Будто переехала в другой город, оставив в старом Питере воспоминания и надежды юности. Неужели прошло десять лет с тех пор, как они всем курсом встречали белые ночи? Как она со своим тогдашним мальчиком отставала от толпы, чтобы поцеловаться за углом?

Вспоминая прошлое, Люба почти забыла о Максимове, который шел рядом размеренной, тяжелой поступью.

В саду они устроились на скамейке.

– Вам, наверное, Зоя Ивановна рассказывала обо мне? – спросил Борис, вытаскивая очередную сигарету.

«Сколько можно курить?» – подумала Люба раздраженно и энергично замахала, разгоняя дым:

– Вы даже не спросили у меня разрешения закурить!

– А на улице это не обязательно. – Максимов взглянул на нее с легкой укоризной, уличая в незнании этикета. – В помещении – другое дело.

– У меня от табака очень болит голова.

Пожав плечами, он отсел на другой край скамейки, но сигарету не выбросил. Кажется, с самого начала знакомства хочет показать, кто хозяин положения.

– Так вы знаете обо мне от Зои Ивановны?

«И больше, чем ты думаешь», – зло подумала Люба, неопределенно кивнув.

Максимов огласил внушительный список своих должностей и регалий и замер с напряженной улыбкой на физиономии. Наверное, ждал восторгов, но Люба не смогла выдавить их из себя.

– Очень приятно, – буркнула она, когда молчать стало совсем неудобно.

– Смею предположить, Зоя Ивановна дала мне нелестную характеристику.

– Что вы! – жарко запротестовала Люба. – Она очень вас хвалила – и как человека, и как хирурга.

– Позвольте в этом усомниться. Она женщина, а женщины-хирурги вдвойне ревниво относятся к своим коллегам. Кроме того, насколько я знаю Зою, она крайне редко дает кому-то положительную оценку. Даже о вас... – Максимов многозначительно замолчал.

Хуже бабы, ей-богу! Не поверив, что Зоя наговорила про нее Максимову гадостей, Люба промолчала.

– Вы, кажется, писательница?

– Нет. Пишу сценарии для сериалов. Закончила факультет журналистики, но решила: чем искажать реальность, лучше продуцировать вымысел.

– Над вымыслом слезами обольюсь... – подхватил Борис и состроил презрительную мину.

Наверное, решил показать: он не поклонник мелодрам, но из вежливости не станет развивать тему.

Задав несколько нейтральных вопросов, Люба сообразила, что единственный предмет, по-настоящему интересующий Бориса Владиславовича, – сам Борис Владиславович. В этом русле беседа сразу пошла веселее. Люба узнала, что профессор окончил институт с красным дипломом, быстро защитил обе диссертации, кандидатскую и докторскую, и сейчас заведует кафедрой нейрохирургии в одном из престижнейших институтов страны. Удалось также выяснить, как тяжело заниматься научной работой, в то время как все кругом, начиная от ректора и кончая последней санитаркой, думают только о деньгах. В отличие от него, истинного подвижника науки, – эта мысль была высказана как будто между строк, но не уловить ее было невозможно.


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14


Источник: http://www.litlib.net/bk/16218/read/4